auto_krator (auto_krator) wrote,
auto_krator
auto_krator

Рейхстаг 1945. Часть 2.

Неустроев:

Требовалось немедленно собрать данные о противнике. В одной из комнат рейхстага еще с вечера находились взятые в плен гитлеровцы. Мы не смогли отправить их в тыл, так как не имели времени и лишних людей для сопровождения.
Ко мне привели обер-лейтенанта. Гитлеровец сообщил, что подземелье большое и сложное, со всевозможными лабиринтами, туннелями и переходами и в нем размещены основные силы гарнизона, более тысячи человек, во главе с генерал-лейтенантом от инфантерии — комендантом рейхстага. В складах большие запасы продовольствия, боеприпасов и воды.
Если верить показаниям обер-лейтенанта, противник обладал серьезным численным превосходством. Наши силы были в несколько раз меньше.

Часам к двенадцати дня гитлеровцы снова пошли на прорыв. Они стремились любой ценой вырваться из подземелья. В трех-четырех местах им удалось потеснить нас, и в эту брешь на первый этаж хлынули солдаты и офицеры противника.
От разрывов фаустпатронов в разных местах вспыхнули пожары, которые быстро слились в сплошную огневую завесу. Горели деревянная обшивка, покрытая масляной краской, роскошные сафьяновые кресла и диваны, ковры, стулья. Возник пожар и в зале, где стояли десятки стеллажей с архивами. Огонь, словно смерч, подхватывал и пожирал все на своем пути. Уже через полчаса пожар бушевал почти на всем первом этаже.
Кругом дым, дым, дым. Он колыхался в воздухе черными волнами, обволакивал непроницаемой пеленой залы, коридоры, комнаты. Лишь незначительная часть дыма выходила наружу. На людях тлела одежда, обгорели волосы, брови, спирало дыхание.

Зинченко:

Казалось, бой окончится совсем скоро. И тут настал один из наиболее драматических моментов в ходе штурма рейхстага. Почувствовав приближение развязки и сознавая свою полную неспособность оттянуть ее, гитлеровцы пошли на крайние меры. Через неизвестный нам люк за шкафом в одной из комнат они проникли из подвала на первый этаж и подожгли больше десяти комнат.
Огонь сразу же яростно набросился на столы, шкафы, набитые бумагами. В отделке интерьеров было много сухого дерева, которое вспыхивало как порох. Буквально в считанные минуты пламя и дым превратились для нас в грозного противника, не менее опасного, чем вражеские пули и гранаты.
Одновременно с поджогом рейхстага часов в 10 группа гитлеровцев численностью около 300 человек при поддержке десятка танков двинулась из района Брандевбургских ворот в контратаку по направлению к южной части рейхстага. Удар пришелся по 5-й роте младшего лейтенанта Баранова и подразделениям 674-го полка.
Тут отлично сработали наши артиллеристы и танкисты. Они с ювелирной точностью накрыли гитлеровцев огневым «ковром», буквально за минуты разметали атакующих, заставив удирать на исходные позиции. Однако полный провал атаки не успокоил их. Еще через несколько минут из того же района снова показалась цепь гитлеровцев, поддерживаемых танками.

Тем временем пожар на первом этаже рейхстага продолжался. Встал вопрос: что делать? Высказывались даже предположения вывести наши подразделения наружу, переждать, пока пожар утихнет, а затем брать рейхстаг заново. Однако за это один раз уже было заплачено кровью, так стоило ли так легко уступать врагу? Я приказал тушить пожар и продолжать бой.
На помощь пехотинцам в рейхстаг были посланы артиллеристы, минометчики. Развернулась жестокая схватка с огнем. Она была тем более трудной, что ни огнетушителей, ни других каких-либо противопожарных средств, понятно, у нас не было. Не было даже обыкновенной воды, так как разрушенный водопровод не действовал. В распоряжении бойцов были только подручные средства — палатки, шинели, саперные лопаты. Многие бойцы получили ожоги, однако все бросались в схватку с пламенем с такой же отвагой и мужеством, как и в бой с фашистами.
Удалось локализовать пожар и не допустить его распространения. Ни один из залов — ни для заседаний фракций, ни для заседаний депутатских комиссий, ни главный, тот, что под куполом, — не сгорел. Если бы загорелся главный зал, пламя охватило бы весь рейхстаг, и тогда в нем не удержалась бы ни одна живая душа.
Пожар был потушен около 15 часов.

Участник боев Леонид Петрович Литвак, взвод которого в числе первых прорвался через депутатский вход в правое крыло здания, вспоминает:

«Нам было жарко еще до того, как рейхстаг загорелся. Я находился с бойцами взвода в правом крыле, в большом зале. Мы отражали попытки немцев выбить нас оттуда нас забрасывали гранатами. От осколков спасала стасканная в зал мебель.
Помню, как петеэровцы отгоняли вражеские самоходки, пришедшие со стороны парка. Да, наверное, и наши артиллеристы нам здорово помогали.
Был люк в подвал рейхстага, из которого нам тоже угрожали немцы. Мы решили их выбить оттуда. Бросили гранаты и спустились в ход. Немного прошли и наткнулись на массивные бронированные двери. Открыть не могли, пришлось подорвать их связкой гранат. Фашисты, видимо, удрали дальше, но мы дальше не пошли. Фонарей не было. И сколько впереди еще таких дверей, мы не знали.
Чтобы немцы нас больше не беспокоили отсюда, пришлось прибегнуть к помощи огнеметчиков. Как они мне попались, не могу припомнить. Я попросил (их, кажется, было двое), чтобы они разрядили свои огнеметы в тот подземный коридор. Они это сделали. Пламя в коридоре бушевало, и мы захлопнули люк. Наверное, там скопилось много газа. Немцы оттуда нас больше не беспокоили.

А дальше было так. На сводчатом потолке вдоль стен виднелись круглые отверстия. Видимо, они могли открываться и закрываться, но точно я не знаю. Вот в эти отверстия фашисты и начали бросать гранаты. Солдаты пытались стрелять по отверстиям, но достать их было невозможно. От осколков нас снова спасала мебель. Командиры отделений Василий Лосенков, Иван Зуев, помкомвзвода Николай Досычев расположили бойцов так, что всякие попытки врага проникнуть в зал тут же пресекались. Прошло столько времени, но и сейчас думаешь, сколько же мужества было у бойцов, сержантов! Нельзя переставать восхищаться ими...
Тогда враг решил выжить нас огнем. В отверстие недалеко от входа в зал был брошен термитный шар. Думали выбросить тот шар в окно — он только что упал и не успел разгореться. Но вдруг от него так повалили искры, что пришлось отбежать. А песку не было. Попробовали гасить подручными средствами, но это не помогло. Уже загорелась мебель, пол. Возможно, это было начало общего пожара. Но поручиться не могу. Я говорю только о том, что происходило на нашем участке в первой половине дня 1 мая.
Когда весь зал был охвачен огнем, бойцов пришлось вывести — оборонять его не имело смысла. Но на всякий случай у входа был установлен ручной пулемет. Теперь мы находились в передней комнате, рядом с пылающим залом. Здесь было много раненых...
Вскоре я получил приказ занять оборону у выхода из зала под куполом, который тоже горел...»

Шатилов:

Да, огонь быстро распространялся по комнатам и этажам. Горели мебель, бумага, деревянные панели на стенах. Для тех, кто сражался в рейхстаге, огонь стал врагом номер один. Он был страшнее снарядов, мин и пулеметных очередей.
Противник не преминул воспользоваться пожаром. Большая группа гитлеровцев появилась из подвалов в коридорах первого этажа, на участке, занимаемом батальоном Неустроева. В сплошном едком дыму, преодолевая заслоны пламени, наши отбивали осатанелые атаки. Конечно, и немцам было тяжело драться в горящем здании. Но на их стороне сохранялось неоспоримое преимущество: они знали планировку дома и лучше нас ориентировались в нем. И все-таки рота Ярунова (вернее, то, что осталось от нее) сумела забросать фашистов гранатами и загнать их в подземелье. Лишь небольшая горстка прорвалась на второй этаж и попыталась закрепиться на балконе. Однако, попав под удар пулеметной роты Герасимова, она вся была уничтожена.
Как только с вылазкой врага было покончено, солдаты принялись тушить огонь. Но без воды такой пожар погасить было невозможно. Зинченко приказал подразделениям приготовиться покинуть рейхстаг и занять круговую оборону на улице.

Однако до этой крайности дело не дошло. Не имея сил совладать с пожаром, бойцы в то же время и не сдались ему. Ведь здание горело не все разом, огонь распространялся постепенно. И люди, как могли, небольшими группами пробивались из занимавшихся пламенем помещений в уже выгоревшие комнаты. К этому сводилась единственно возможная тактика, имевшая целью не покинуть рейхстаг и выжить. Стремление же остаться, не выходить наружу владело всеми. Ведь выйти — это значит потом начать все сначала, снова брать штурмом громаду проклятого серого дома. Каждый представлял себе, сколько потребует это сил и жертв. Потому-то так велико было желание закрепиться здесь, удержать завоеванное.

В глубине центрального входа, ведущего в подземелье, показался вдруг белый флаг. Затем появился немецкий офицер и заявил, что его командование готово начать переговоры и ждет советского представителя в чине старшего офицера. Зинченко поблизости не оказалось, и тогда решили, что на эту роль вполне подойдет лейтенант Берест — заместитель Неустроева по политчасти. Несмотря на свои двадцать лет, выглядел он очень представительно — высокий, статный, широкоплечий.
Пришлось Алексею Бересту стать парламентером. Кто-то пожертвовал ему из своей фляги воды — он сполоснул лицо. Достали ему с чьего-то плеча кожаную куртку — она прикрыла его гимнастерку с лейтенантскими погонами. Капитан Матвеев уступил ему свою новую фуражку. Решили, что Берест отрекомендуется полковником.
И вот делегация в составе Береста, его «адъютанта» Неустроева и переводчика рядового Прыгунова (этот солдат был недавно освобожден из лагеря, где он сносно овладел немецким) отправилась на переговоры. Подземный гарнизон представлял оберет — настоящий полковник. Его сопровождали два моряка-курсанта и женщина-переводчица.
Переговоры состоялись на лестничной площадке ниже уровня первого этажа. Сверху наших парламентеров прикрывала пулеметная рота Юрия Герасимова, находившаяся в полной готовности открыть огонь, если противник пойдет на провокацию.

Берест предложил представителю немецкого гарнизона сложить оружие. Но тот ответил, что еще неизвестно, кто у кого в руках, что немецкие силы в рейхстаге имеют по сравнению с нашими десятикратное превосходство. Алексей Прокофьевич заявил, что ни один человек не сможет вырваться из подвалов. Тогда оберет вдруг согласился на капитуляцию, но при условии, если на это время советские солдаты будут сняты с боевых позиций и выстроены без оружия. «Мы опасаемся самосуда», — пояснил он. «Никакого самосуда не будет, — возразил Берест, — вы имеете дело с дисциплинированным войском. Строиться и разоружаться мы не станем».
Каждый настаивал на своем, и соглашения не достигли. «Если через двадцать минут не капитулируете, — закончил Берест, — мы продолжим боевые действия и уничтожим вас». На том парламентеры и расстались.

Зинченко:

...Прошло 30 минут. Фашисты молчали.
Нужно было дать противнику почувствовать, что мы сдержим свое слово. Обещали выкурить, значит, нужно начинать выкуривать. Тут же и приступили. В прямом смысле. Танкисты принесли солярки. Бойцы принялись поливать ею всевозможные тряпки, поджигать и забрасывать их в подвал вместе с дымовыми шашками и гранатами. Вскоре фашистов доняло: они засуетились, вылезли эти тряпки тушить. Ну а раз сунулись к входу — тут уже и гранатой или пулей достать можно. Попав под наш огонь, гитлеровцы были вынуждены от входов отступиться. Но и нам к ним в темноте не ворваться — нужно дожидаться рассвета. Выскользнуть из рейхстага они не могли, все входы и выходы были надежно перекрыты.
Вскоре гитлеровцы не выдержали. Их радиостанция сообщила, что гарнизон рейхстага сопротивление прекращает и просит выслать нашего представителя.

Неустроев:

Наша делегация для переговоров состояла из трех человек: Берест — в роли полковника, я — его адъютант и Прыгунов — переводчик.
Во время боя на мне поверх кителя была надета телогрейка. Она сильно обгорела, из дыр торчали клочья ваты. Но под телогрейкой сохранился китель. Он был почти новым, с золотыми капитанскими погонами. На груди пять орденов. По внешнему виду я оказался для роли адъютанта самым подходящим.

И мы покинули подземелье. Легко сказать сейчас: покинули подземелье...
А тогда пулеметы и автоматы смотрели в наши спины. Услышишь за спиной какой-то стук, даже шорох, и кажется, что вот-вот прозвучит очередь.
Всему миру известно, что во время войны Советское командование, движимое чувством гуманности, не раз направляло своих парламентеров к фашистам на переговоры. Но не всегда они возвращались. Многие наши парламентеры были убиты.
Дорога из подземелья казалась очень длинной. А ее следовало пройти ровным, спокойным шагом. Мы понимали — по нашему поведению фашисты будут судить о тех, кто их блокировал.
Нужно отдать должное Алексею Прокопьевичу Бересту. Он шел неторопливо, высоко подняв голову.
Мы с Ваней Прыгуновым сопровождали своего «полковника».
Переговоры закончились в 4 часа утра. Берест, исполнивший роль, я и Прыгунов благополучно вернулись к своим.
Прошло двадцать минут, час, полтора... Белый флаг не вывешивался. Стало ясно, что гитлеровцы затягивали время и все еще надеялись на что-то.

Но время работало на тех, кто штурмовал рейхстаг. К центру Берлина непрерывно подтягивались советские войска, подавляя сопротивление последних групп противника. Немецкое командование вынуждено было снять свою артиллерию из парка Тиргартен и перевести в другой район. Уцелевшие фашистские батареи покинули свои позиции: обстрел территории, прилегающей к рейхстагу, почти прекратился. Соседние части снова выбили немцев из Кроль-оперы — сообщение из рейхстага с нашими тылами было восстановлено.

Шатилов:

Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть. Что за известие он нес? Докладывал Дерягин:
— Гитлеровцы выбросили белый флаг из центрального входа в подземелье и начали сдаваться!
Шел третий час ночи.
Около четырех я услышал взволнованные слова радиста Алексея Ткаченко:
— Товарищ генерал! Немцы открытым текстом на русском языке просят нас перейти на волну четыреста сорок и вступить в переговоры!
Я подбежал к рации и взял трубку. В ней слышался какой-то заунывный, протяжный голос, произносивший с сильным акцентом: «Товарищи!.. Товарищи!..» Мне резануло слух это слово, так по-чужому звучавшее в устах врага. «Ишь ты, как приперло — товарищами стали, — подумал я. — Раньше небось за это слово расстреливали...»

Зинченко:

Для приема капитуляции командир дивизии прислал начальника штаба артиллерии дивизии Александра Петровича Дерягина, который вместе с моим заместителем по строевой части майором Соколовским на месте определили порядок выхода фашистов из подвала через северный подъезд, указали место, куда должно быть сложено оружие.
Всего вышло свыше 300 вражеских солдат и офицеров. В подвале было обнаружено около 200 убитых. Там же находился и госпиталь, в котором было 470 раненых.
Когда группа наших бойцов вошла в госпиталь, чтобы проверить, не припрятал ли кто оружие, взгляды всех раненых остановились на них. В этих взглядах страх, и боль, и мольба. Как оказалось, они ожидали, что русские солдаты тут же их всех расстреляют. Геббельс уже был мертв, а геббельсовское вранье продолжало жить и отравлять сознание немцев. Однако на этот раз ложь была тут же опровергнута. Ни одного раненого никто пальцем не тронул. Им была оказана медицинская помощь.
Всего же в боях за рейхстаг и на подступах к нему было убито и ранено 2500 солдат и офицеров противника, уничтожено 28 орудий разных калибров, захвачено 2604 пленных, в том числе два генерала, 1800 винтовок и автоматов, 59 орудий, 15 танков и штурмовых орудий.
Наши потери — 63 убитых и 398 раненых (Зинченко называет потери своего полка).

Шатилов:

...Двое суток спустя, 2 мая, я, обходя рейхстаг, увидел беломраморную статую Вильгельма правее главных дверей, ведущих в овальный зал. Статуя на уровне человеческого роста была в буро-красных пятнах. Мне объяснили, что здесь дрался сержант Ваганов. Его ранило в левое плечо. Он не мог стрелять из ручного пулемета. Тогда, прислонившись к статуе, чтобы не упасть от потери крови, Ваганов стал бросать гранаты.

Зинченко:

Жуков долго и внимательно вчитывался в надписи на стенах рейхстага, а затем, обращаясь к присутствующим, сказал:
— Своими подписями наши воины засвидетельствовали победу над фашистской Германией.
Зашли в рейхстаг. В разгромленных помещениях и коридорах трудно было пробираться, однако мы прошли в зал заседаний. Обращаясь ко мне, Жуков спросил:
— Думали ли вы, полковник, когда-нибудь о том, что будете комендантом рейхстага?
— Дойти до Берлина думал, а вот быть комендантом рейхстага — нет, — ответил я.
— Вот и я не думал, что буду стоять в этом зале. — И после небольшого раздумья добавил: — Вот такие-то дела мы сделали...
Тут же направились к выходу. При прощании Георгий Константинович, пожимая мне руку, сказал:
— Передайте, полковник, мою благодарность всему личному составу полка.

Обратившись к Неустроеву и показав на стены рейхстага, маршал спросил: «Ваш батальон, конечно, в центре?» Капитан Неустроев смутился, но ответил бойко: «Никак нет, товарищ маршал. Не успели. Пока тушили пожар в рейхстаге, сюда забегали из разных частей расписываться. Нам не хватило места!»
Георгий Константинович улыбнулся, сказал: «Ну, это не беда. Свои имена вы и без того вписали в историю на веки вечные!..»
Жуков подробно и обстоятельно ответил на все вопросы солдат. На беседу с солдатами и офицерами ушло не менее часа, но маршал не пожалел времени. Он любил встречи и беседы с воинами. Разговор получился содержательный, душевный. Перед тем как возвратиться в штаб, Г. К. Жуков и его спутники отыскали более-менее свободное место на стене рейхстага и также оставили свои подписи...»
Да, многие оставляли на стенах рейхстага надписи. Писали мелом, углем, а то и штыком. «Мы из Москвы пришли в Берлин. Иванов». «Мы сталинградцы. Груздев». Мне особенно запомнилась одна надпись: «Почему в главной фашистской конторе такой беспорядок? Старшина Сандул».
В рейхстаге действительно царил беспорядок. Грязи, пепла — по колено. Стены в саже и копоти. В самом здании народу — не протолкнуться. Нашлись фотографы, и воины снимались со своими боевыми друзьями.




Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments